предыдущая оглавление следующая

Понятие суда присяжных



Аспект исторический: два века - два определения

1. "Судом присяжных называется в отличие от суда коронных судей,
шеффенов и сословных представителей суд, творимый при участии представителей
всех слоев общества, удовлетворяющих определенным личным и имущественным
требованиям и выбираемых по жребию из особо заготовленных списков, причем по
общему правилу эти выборные решают вопросы о событии преступления, о вине
или повинности подсудимого, о его вменяемости и об особо увеличивающих или
уменьшающих его ответственность обстоятельствах, а судья применяет к этому
их решению уголовный закон." А.Ф. Кони.
("Энциклопедический словарь" Брокгауза и Ефрона,
С.-Пб., 1901 г., т.32, с.3)
2. "Суд присяжных - в буржуазных государствах суд, в состав которого
кроме постоянных (коронных) судей входят присяжные заседатели. Судьи решают
вопросы права (квалификация преступления, мера наказания), присяжные - факта
(виновен ли подсудимый, обоснован ли иск). На основании вердикта присяжных
судья выносит приговор."
("Советский энциклопедический словарь",
М., 1985 г., с.1279)

Авторы раздела "Производство в суде присяжных" ныне действующего
Уголовно-процессуального кодекса РСФСР руководствовались 2-м определением,
хотя, по моему мнению, первое, "брокгаузское" понимание (за которым стоят
все накопленные к тому времени в мире знания о судах присяжных) является
более широким и точным.
К сожалению, немалая часть юристов до сих пор исповедует унаследованное
от советского времени убеждение, что суд присяжных непрофессионален, дорог,
устарел, пережиток "суда улицы".
На самом деле никакого отношения к суду улицы (самосуду) типа
американского Линча или нашего "веча" (на деревне - "мира") суд присяжных не
имеет. Как утверждает А.Ф. Кони, суд присяжных родился в Британии, вернее,
был выработан там долгими столетиями развития традиции соучастия граждан в
профессиональном суде, сперва шерифа, потом коронного судьи. Сначала это
были только коллегии свидетелей защиты и свидетелей обвинения, потом они
превратились в коллегии независимых граждан, свидетельствующих о фактах и
оценивающих верность доказательств. Постепенно присяжные получили право на
решающий вердикт и не только по фактической стороне обвинения, но и по
вопросу о виновности подсудимых по совести, вне зависимости даже от
существующих законодательных норм. Современным присяжным в мировой судебной
практике принадлежит право определять почти все основные решения, и по
доказанности факта преступления, и по квалификации содеянного в качестве
преступления, и по степени снисхождения при назначении наказания. За
профессиональным судьей остается лишь роль организатора процесса, назначение
конкретного наказания и юридически грамотное оформление вердикта присяжных в
приговоре. В таком "неслиянном соединении" профессионального суда с судом
представителей народа как раз и заложена гарантия того, что такой суд в
отличие от мнений улицы ограничен твердой юридической процедурой и участием
профессиональных юристов, а для последних только суд присяжных является
настоящим арбитром судебных прений, находящимся вне юридических цеховых
предрассудков, главным гарантом честной победы в прениях.
Совсем не случайно суд присяжных родился и вырос в Англии, стране с
наиболее давними и прочными демократическими традициями: ибо власть народа
над законодательным парламентом должна сопровождаться и властью народа в
суде. Только действуя через обе эти властные ветви, граждане могут обуздать
своеволие третьей, самой сильной и опасной власти - исполнительной. В Англии
процесс демократизации парламента сопровождался параллельным развитием суда
присяжных.
В другие страны Европы (а потом и иных континентов) суды присяжных
стали приходить тоже отнюдь не стихийно. Их учреждали сначала под влиянием
идей энциклопедистов, потом Великой французской революции, а с середины
прошлого века - под общий вал демократизации в большей части Европы, который
не миновал даже Российскую империю (правда, с известным перерывом на СССР).
Процесс распространения суда присяжных сопровождался не только
созданием множества его национальных форм, но и расширением его полномочий.
Так, в России присяжные вначале не имели права знать, к каким наказаниям
может быть приговорен обвиняемый, чтобы это знание не понуждало их из
жалости выносить вердикт "не виновен". Потом этот запрет был практически
снят и в возродившихся судах не возобновлен.
Убежден, такое расширение прав присяжных будет продолжаться и в будущем
вместе с ростом значимости вердиктов присяжных в структуре власти судебной и
законодательной, несмотря на возможные откаты под давлением юридических
консерваторов.
Однако расширение полномочий присяжных нельзя расценивать как умаление
роли профессиональной техники юристов. Как раз напротив, лишь независимость
присяжных от юристов делает прения юристов взаправдашними соревнованиями,
гарантирует совершенствование юридической техники в ходе конкуренции. Без
решающей роли вердиктов присяжных любая судебная система с ее подчинением
лишь малоподвижным законам неизбежно формализуется, отрывается от народной
совести и загнивает. А с другой стороны, без логически совершенной судебной
процедуры, без высокого профессионализма судей и сторон, присяжные никогда
не смогли бы принимать верные (не оспоренные в дальнейшем) решения, да и
сами эти решения не могли бы вписаться в общую правовую систему единых
законов, единой судебной практики, единой системы наказаний.
Таким образом, главная суть суда присяжных, этого величайшего
английского изобретения, состоит в неразрушающем слиянии народной совести и
формального права. Такое слияние и делает суд профессиональным и народным
одновременно.

Аспект нравственно-религиозный

Принятию суда присяжных в нашей стране, кроме интеллектуального,
юридического снобизма мешают и более глубокие мотивы, а именно желание,
чтобы нас судил абсолютно справедливый Судья-Отец, почти Бог. В глубине души
мы согласны лишь на Божий Суд и отвергаем возможную справедливость суда
простых людей, в общем-то, таких же, как и мы сами, грешных.. Внутри нас
часто присутствует обида на обвиняющих и судящих нас: "А сами-то вы кто
есть? Не судите, да не судимы будете..." В таком настрое мы отдаем
предпочтение профессиональному судье, полагая, что хотя он не Господь Бог,
но поскольку служит не всегда понятному Закону, его суд таинственен и внешне
больше похож на Божий Суд, чем суждения дюжины обывателей. Считается, что в
своих решениях хороший профессиональный судья опирается на вековой
юридический опыт, на тщательно проработанный юристами и законодателями свод
уголовных норм в Кодексе, на теорию права, на Конституцию, наконец, на
международные правовые стандарты, если они ратифицированы Россией. За этими
нормами тоже опыт и справедливость всей истории и всего мира. И потому
считается, что решениями хороших профессиональных судей страна на практике
проходит правовое переобучение, как бы дотягивается до мировых норм. А за
присяжными стоит, мол, только их личный обывательский опыт. И они в принципе
не способны кого-то чему-то учить.
Этим аргументам противостоит недоумение: "Разве может человек, даже
судья, судить по-божески?" Когда Христос разрешал судить и наказывать
блудницу только тем, кто сам без греха, когда он призывал судить не других,
а себя, он был не судьей-книжником, а скорее продолжал линию ветхозаветных
пророков и судил весь народ, призывая его "становиться без греха", а не
смотреть на себя, как на Высший Суд. Его Новый Завет - это не учебник права,
а завет веры. Это совсем иной уровень и иная сфера жизни. Но на известный
вопрос: "А нужно ли исполнять право и государственные установления?"
Христос, как иы знаем, отвечал: "Я пришел исполнить закон" и "Отдайте Богу
Богово, а кесарю - кесарево".
Притча о наказании блудницы совсем не означает запрета на человеческий
суд по человеческим законам, она лишь запрещает их абсолютизацию и
постановку выше Божьего Закона.
Но, может, надо хотя бы стремиться к Божьему Суду, а у
профессионального судьи к этому возможностей больше?
Нет, ничего путного из стараний судьи-профессионала подражать Христу
выйти не может, он только забудет свои профессиональные навыки.
Человеческий суд ограничен. Он призван улаживать конфликты и решать
только задачи правильного человеческого общежития, когда люди свободны в
своих действиях и правах за вычетом действий, нарушающих права и свободы
других. Но задумаемся, кто лучше знает, какие их права и свободы надо
охранять от посягательств во всех тонкостях и нюансах совести, кроме этих
самих людей? Сравнение явно не в пользу профессионального судьи, когда ему
приходится судить по "внутреннему убеждению", ибо убеждения юристов с их
формально-логическим образованием часто весьма отличны от совести обычных
людей.
Можно сказать еще так: у профессионального суда нет возможности судить
по Божеским правилам, потому что человек их не знает, а взявшись не за свое
дело "исправления всех", обязательно ошибется, если вообще не впадет в
самомнение и зло. И взамен своей истинной задачи - устроения мира в
человеческом общежитии начнет "учительствовать и пророчить" согласно
собственным представлениям о должном. В эти моменты, кстати, и происходят
дьявольские соблазны и подмены.
Согласно заветам, учить весь народ Божескому должны Церковь, вера, а
человеческий суд должен наказывать согласно принятым в народе критериям,
быть в этом отношении не выше народа, а вместе с ним. И такую роль полнее и
лучше всего осуществляет суд присяжных, отводя профессиональному судье лишь
роль устроителя и хранителя правоприменительных традиций.
Конечно, и правильно организованный суд присяжных совсем не идеален.
Его решения могут оказаться несправедливыми, ошибочными, основанными на
заблуждениях его народа (например, шовинистического толка). Но тогда это
будут ошибки самого народа и исправляться они будут изменением всего народа
в ходе его трагической истории и под воздействием совести его учителей, а не
вязью юридических аргументов, соединенных с тюремными сроками.
Я считаю: не имеют права профессиональные юристы учить народ взамен
послушания ему и защиты от преступлений. Они просто обязаны понимать свою
ограниченность, чтобы не навлечь на себя же гневные слова: "Горе вам,
книжники и фарисеи".

Аспект воспитательный

Уроки гражданам
"Важная педагогическая роль суда присяжных заключается в том, что люди,
оторванные на время от своих обыденных и часто совершенно бесцветных занятий
и соединенные у одного общего, глубокого по значению и по налагаемой им
нравственной ответственности дела, уносят с собой, растекаясь по своим
уголкам, не только возвышающее сознание исполненного долга общественного
служения, но и облагоражи вающее воспоминание о внимательном отношении к
людям и о достойном обращении с ними. А это так полезно, так необходимо
ввиду многих привычек и замашек, воспитанных нашей обыденной жизнью"
А.Ф. Кони "Присяжные заседатели",
ж-л "Русская старина", январь -февраль 1914 г.
Эти слова одного из выдающихся деятелей судебной реформы и суда
присяжных в дореволюционной России особо выделяют другую сторону
благотворной роли суда присяжных, а именно влияние выношенной веками
судебной процедуры и правовой культуры на самих присяжных, а через их
друзей-родственников и на их окружение. Лучшего и более практичного
правового образования, чем участие в суде присяжных для простых граждан,
найти невозможно.
Дело не только в правовом всеобуче. Еще важнее, что, вникая в истории
реальных преступлений и связанных с ними обстоятельств, присяжные невольно
примеряют их к собственной жизни и поступкам и потому способны усваивать не
только форму, а саму суть, дух Закона. Им, живущим обычной жизнью, сделать
это гораздо проще, чем коронному судье с его весьма специфическим судейским
положением, с броней обычного профессионального бесчувствия.
У присяжных такого отчуждения от жизни нет, и потому они гораздо ближе
к исполнению завета Христа судить больше себя, чем других. Иной раз,
оправдывая преступника по жалости к нему, они с гораздо большим раскаянием
думают о себе. Такую ситуацию описал Л.Н. Толстой в романе "Воскресение",
созданном на материале суда присяжных.
Вот и получается: в суде присяжных обычные граждане дают присягу решать
судьбу подсудимых по совести, и, возвращаясь домой, они не могут так просто
перестать судить по совести уже свои поступки, они и действовать начинают
соответственно, совершенствуя себя и исправляя. Таким образом, суд присяжных
обладает исправляющим эффектом на несколько порядков большим, чем суд
обычный.
Школа правового профессионализма. Большинство современных юристов
признают позитивное влияние присяжных на рост профессионализма работы
юристов (сторон и судьи) в самом процессе, поскольку тем приходится
добиваться признания у действительно независимых арбитров с непривычным для
них неюридическим мышлением. Аргументы обвинителя и защитника перестают быть
формальными, они как бы наливаются жизнью. Слова судьи, анализирующего
доводы сторон, вскрывают важные для общества проблемы и в сочетании с самим
решением присяжных становятся серьезным уроком для всех. Именно при
судействе присяжных юристы получают возможность для развития своего
профессионализма и мастерства.
Как представляется, необходимость суда присяжных для повышения
профессионализма юристов стала основным аргументом сторонников ввода суда
присяжных в 1993 г. во главе с известным юристом-реформатором С.А. Пашиным.

Аспект законотворческий

Но наиболее важной, с моей точки зрения, стороной влияния суда
присяжных является еще одна его ипостась, которую А.Ф. Кони обозначил как
"драгоценный материал для законодателя"
"Действуя нравственно возвышающим образом на призываемых к исполнению
судейских обязанностей, этот суд своими решениями дает драгоценный материал
для законодателя и для политика, облегчая им во многих случаях задачу
создания отвечающих потребностям жизни законов и принятия мер к подъему
народной нравственности...Это наиболее совершенное устройство суда для
общества, желающего сочетать в отправлении правосудия начала строгой
справедливости с христианским милосердием...
Примером оправдательных приговоров, составлявших свыше 62% всего числа
постановляемых присяжными и заставивших законодателя призадуматься и выйти
из созерцательного положения, явились приговоры по паспортным делам. Перед
присяжными не было потерпевшего, не было ничьего материального ущерба, не
было со стороны подсудимого ни мщения, ни ненависти, ни корысти, а было
нарушение отживших свой век правил... Потерпевшей являлась паспортная
система, грозившая за неуважение себе тяжкими карами. А между тем обстановка
и житейские условия обвиняемого зачастую указывали на то, что он был
вынужден прибегнуть к нарушению формальных правил, обрекающих его на
неизбежные нравственные страдания или трудовые затруднения. И паспортные
затруднения были коррекционализированы, т.е. наказание за них уменьшено
настолько, что дела о них пришлось распределить между бесприсяжным судом и
мировыми судьями.
К сожалению, однако, редко оказывалось наше законодательство столь
отзывчивым на голос общественной совести, звучащий в оправдательном решении
присяжных. Оно предпочитало, при повторяемости таких решений, передавать
дело от присяжных сословным представителям, т.е. в сущности коронному суду,
не утруждая себя пересмотром хотя бы отдельных статей Уложения о наказаниях
с точки зрения их житейской применимости."
А.Ф. Кони "Присяжные заседатели", ж-л "Русская старина", январь -февраль 1914 г.
Ограничимся только этими цитатами из статьи знаменитого судебного
деятеля. К сожалению, у него было много огорчительных примеров неприятия и
глухоты законодательной и исполнительной властей России к урокам судов
присяжных, даже внешне "возмутительным".
Не могу удержаться от поминания знаменитого оправдания петербургскими
присяжными В.И. Засулич, стрелявшей в градоначальника за его распоряжение
выпороть студента-дворянина. На этом суде А.Ф. Кони был судьей,
оправдательный вердикт присяжных его шокировал, как юриста но, подчиняясь
Закону, он освободил Засулич из-под стражи (она сразу же скрылась за
границей). Власть (тогда царскую) такой вердикт присяжных лишь возмутил, но
не смутил и не заставил задуматься: почему народ в лице присяжных оправдал
мстительницу? Власть отреагировала простым запретам передавать на суд
присяжных сначала политические дела, а потом и дела о должностных
преступлениях.
Действительно, больше громких казусов с вердиктами присяжных не было.
Но и социальная болезнь российского общества, болезнь нравственного
отторжения от власти не была опознана и излечена. Она была загнана внутрь,
что в конце концов и привело Российскую империю к гибели в революции. Ее
власть поступила как халтурный доктор, который разбивает градусник взамен
лечения больного. Но разумная власть никогда не бьет градусник. Она только
перепроверит его показания, назначит еще и другие исследования, созовет на
консилиум коллег, поймет причины болезни и тогда сможет провести действенное
лечение, избавив народ от революции.
К сожалению, и современность не внушает оптимизма.
Функции суда присяжных власти последовательно сужают.
Разрыв между народной совестью и законами огромен.
По сведениям социологов российские граждане законность ставят на 13-е
место в шкале своих ценностей. Обычно из таких наблюдений делается вывод о
нашем "низком правовом сознании" или еще хлеще - о прирожденном российском
неуважении к закону. Я же убежден в обратном: разрыв между народными
представлениями о нравственности (совести) и законом происходит потому, что
плохие или неисполнимые законы принимаются бессовестными или неумными
депутатами. Изменить такой порядок может придание судам присяжных значение
прецедентов не только для судей, но и для законодателей.
К сожалению, наша "демократическая" власть не умнее царской, тоже не
желает знать, что вердикты присяжных - это голос народа и что к ним надо
прислушиваться.
Но не будем преувеличивать вину власти. Ее ошибка естественна - ведь
никто не любит, чтобы указывали на его просчеты. Хуже наша вина - не
понимаем ценности права на свой суд и не добиваемся его устойчивого
функционирования.
Умению слышать суждения присяжных, анализировать их, извлекать уроки
проведения границ в сфере теневой экономики для начала в рамках общественных
и исследовательских процессов посвящена вся книга. Ее внимательный читатель
наверняка увидит, с какой скрупулезностью я отмечаю все случаи, когда
официальные судебные решения по делам наших подзащитных совпадали хотя бы
частично с вердиктами наших судов присяжных, и тем более случаи, когда на
наши обращения как бы откликались своими решениями законодатели. Я отмечаю
эти редкие факты как великую надежду: подмеченные А.Ф. Кони факты влияния
совести присяжных на улучшение законов в XIX веке имеют шансы развиться в
добрую традицию века XXI.

Аспект гражданственно-эволюционный

Начиная осмыслять тему несправедливого подавления свободного бизнеса
при "реальном социализме" в 70-80-е годы, я не знал, что основная часть
судебных репрессий против экономически свободных людей шла не по линии
откровенно антирыночных уголовных статей, а по таким вечным составам
обвинений, как хищения и взятки, потому что, во-первых, эти составы были
более страшными (вплоть до смертной казни), а во-вторых, они более удобны
для обмана общественного мнения. Тем более, что последнее, особенно мнение
интеллигенции (включая юристов), издавна отождествляет предпринимательство
(особенно, торговлю) с хищениями и коррупцией. Основной темой наших споров с
официальной юстицией в 90-е годы оказалась правомерность квалификации
некоторых предпринимательских действий, как хищения и взятки, а не как,
гражданские правонарушения или предпринимательский риск.
Во все времена и во всех странах предпринимательство и торговля
наталкивались на презрение и недоброжелательство властей и интеллектуалов.
Или, как сказал Э. Хоффер: "Враждебность по отношению к торговцам, особенно
со стороны грамотеев, стара как мир."(процитировано по книге Ф.А. Хайека
"Пагубная самонадеянность", изд. "Новости",1992 г.")
"Собственность - это кража" или "Нет такого преступления, которое бы не
совершил Капитал в погоне за прибылью" - это лишь пара печально известных
летучих изречений, использованных Марксом. Цепь таких сентенций можно тянуть
через тысячелетия рыночной цивилизации, на базе которой и возникли
государства, а в них - относительно просвещенная бюрократия и
социалистически настроенная интеллигенция. Такая поистине "вечная" оппозиция
рынку, частной собственности и экономической свободе человека на деле
возрождает первобытнообщинные инстинкты. Ее существование публично
признавалось нечасто, потому что каждый из бесстрашных мыслителей был
обречен на отторжение средой коллег. И нет никаких признаков, что оппозиция
экономической свободе когда-либо сдастся и что споры рыночников и
социалистов, осужденных хозяйственников и правоохранителей прекратятся в
обозримом будущем.

Преодоление сомнений, возникших в ходе чтения книги Ф.А. Хайека,
апостола экономической свободы

А могут ли суды присяжных претендовать на роль арбитров именно в спорах
об экономических преступлениях и экономических свободах? Не будут ли
вердикты наших граждан определяться пережитками общинной групповой морали, а
не нравственностью и правилами развитой рыночной цивилизации?
Может, более точным выражением последних служат как раз формальное
право и письменный закон? Эти сомнения возникли после ознакомления с
изложенной в упомянутой книге Ф.А. Хайека концепцией эволюционного роста
мировой цивилизации.
Он утверждает: в мировой истории выживали и расширялись именно те
человеческие общности, которые в своем поведении руководствовались не только
инстинктами и привычками семейной или племенной пользы и взаимопомощи, но
эволюционно усвоенными ими традициями общей, всемирной морали, т.е.
правилами честного благожелательного поведения со всеми людьми без изъятий.
Это позволяло налаживать договорные отношения, торговый обмен,
взаимовыгодное сотрудничество со всеми людьми ойкумены, тем самым
многократно увеличивая их силы, "расширяя зону порядка и разделенного в ней
труда", превращая разные народы во взаимосвязанное человечество.
Пользу от традиций торговой чести нельзя сразу увидеть и как-то
рационально обосновать. На поверхностный взгляд, моральные обязательства по
отношению к чужакам только накладывают на их приверженцев дополнительные
ограничения их возможностей (не обмани чужого, не возьми чужого и т.д. и
т.п.). Но на деле, за пределами понимания любого из членов этой общности,
именно эти моральные традиции позволяли налаживать международное
сотрудничество, удесятеряя возможности пропитания и выживания за счет выгод
разделения труда и обмена товарами.
Хайек не устает повторять: именно прочность и однозначность моральных
ограничений, которые прикипели в ходе естественного отбора к цивилизованным
народам, обеспечивают им устойчивость экономических свобод и процветания.
Как говорится, такова их диалектическая связь.
Но из слов Хайека можно сделать и такое заключение: именно у
цивилизованных народов строго преследуются нарушения деловой морали и тем
более уголовные преступления в сфере экономики. И если вдруг присяжные
высказываются за оправдание таких нарушений, то возникает законное
подозрение: "А может, сами присяжные и представляемый ими народ еще не
доросли до соблюдения всеобщего закона? Может, они выносят оправдательные
вердикты в экономике под влиянием своих общинных (племенных) предрассудков?"
Я признаю законность таких подозрений, допускаю, что они могут
оказаться справедливыми и потому в ходе анализа суждений присяжных такую
возможность надо проверять. Однако принять такое сомнение как причину для
тотального отказа от суда присяжных в качестве высшего арбитра в делах об
экономических и иных преступлениях не могу и вот почему.
Во-первых. Хайек не случайно пишет о следовании незыблемой моральной
традиции, закрепленной веками эволюционного отбора, как несравненно более
прочном основании, чем исполнение письменного закона, легко изменяемого,
зависимого от произвола государственной власти, да просто от авторской воли
конкретного законодателя, как бы ни был он "мудр". Конечно, в большинстве
случаев, когда письменный закон отражает моральные устои народа, его
"формулы для всех" наиболее совершенны и точны в сравнении с любыми
суждениями присяжных. Но что касается решений по конкретным делам, то
совесть присяжных - более точный выразитель той самой стержневой моральной
традиции, о которой говорит Хайек.
Во-вторых. Конечно, если присяжными станут члены доныне сохранившихся
охотничьих племен или иных подобных общностей, они могут оказаться под
влиянием своих групповых инстинктов, принимая их за голос совести, но в
наших городах таких присяжных уже не найти. Россия - не племенной союз, она
имеет давнюю культурную и религиозную историю, является частью
цивилизованного мира. Приравнивать наших соотечественников по степени
развития всеобщих моральных традиций к охотничьим племенам Африки или Южной
Америки нет оснований. Хотя, с другой стороны, по некоторым аспектам наши
традиции еще не имеют той степени прочности и всеобщности, как у
западноевропейских народов, что во многом определяет и наши социалистические
привязанности и наши трудности.
Впрочем, аналогичные проблемы с присяжными возникают и на Западе.
Вспомним, к примеру, уже упоминавшийся суд над черным актером Симпсоном в
США, которого предвзято оправдало черное большинство жюри присяжных. В этом
случае присяжные, конечно, поддались "голосу крови" (кожи), диктующему
прежде всего оправдание "своего" против "чужого". Но, как уже говорилось,
этот печальный прецедент означает только необходимость совершенствования
процедуры отбора присяжных, а не отказ от их суда. При правильном
формировании жюри присяжных в него включаются совершенно разные люди,
принадлежащие к различным слоям и группам. В суде они следуют не своим
семейным и групповым инстинктам, а именно голосу совести, той самой
спонтанно возникшей моральной традиции, о которой говорит Хайек.
В-третьих. Что касается большого количества оправдательных вердиктов,
которые вынесли наши общественные и исследовательские суды присяжных по
делам официально осужденных хозяйственников, то этот факт подтверждает лишь
одно: существовавший в то время письменный уголовный закон противоречил
моральной традиции народа, квалифицируя частное предпринимательство как
хищения и взятки, и был на деле прямым и корыстным исказителем народной
морали - в пользу соцсобственности и тоталитарной власти. Карательный
уголовный закон на деле отражал групповые интересы властных кланов. И потому
совесть присяжных, следуя давней моральной традиции, закономерно отвергала
его нормы при разборе конкретных уголовных обвинений.


предыдущая оглавление следующая